ТРОЛЛЕЙБУС НА ЮГО-ЗАПАД

Этот рассказ начат в 1987 году, перед окончанием Университета (к тому времени относится и первая публикация).

Реалии и картины жизни ещё советские. Имена и ситуации изменены слегка и узнаваемы. Временное эхо – 18 век.

Одно сказанное шепотом слово может взорвать вселенную.

В это трудно поверить, но это так. Сомневающиеся могут, разумеется, пойти в научную библиотеку и перечитать подряд все толстые тома, содержащие весьма поучительные сведения как о больших, так и о малых взрывах, о вселенных, перемешанных миксером, о вселенных, раздувающихся и лопающихся, как мыльные пузыри, - и, потратив напрасно кучу времени, так и не отыскать ни слова о том, что же произошло: отчего всё полетело вверх тормашками, сорвалось с катушек, вывернулось шиворот навыворот, почему серьёзное стало смешным до глупости, а детский лепет оказался разумнее того, о чём внятно говорят с кафедр в лекционных аудиториях. Да и какой профессор хоть что-нибудь в этом смыслит!?

А слово это и сказано-то было не очень всерьёз, так, между прочим, с улыбочкой, милой улыбочкой, в которой сквозила едва заметная сумасшедшинка. Катя как могла сдерживалась, сжимала губы, чтобы не рассмеяться, но смех прорывался и раздувал ей щёки.

Что она сказала? Ничего особенного:

- Ты мне - интересен.

Только и всего. Она смотрела на высокого, одеревеневшего от смущения Павла снизу вверх и представляла, что его целует (она даже прикрыла глаза, потому что всегда целовала с закрытыми глазами). Да-а... он такой.. нескладный, длинный, что пришлось бы встать на цыпочки, или попытаться согнуть немножко, обхватить руками шею, ноги отпустить и... Можно целовать и со скамеечки... Но не водить же его каждый раз в парк, когда захочешь целоваться? Лучше купить туфли на платформе - тогда можно будет целовать, когда захочется. Жаль только, что такие туфли - трудно достать... А Паша пусть пока потерпит, - кто ж виноват, что он такой высокий? Что поделаешь... Пока туфли на платформе дефицит, придётся найти кого-нибудь, кого не надо перед каждым поцелуем водить в парк...

Павел чувствовал себя очень неловко, глаза его за круглыми очками были по несчастны, он вжался в стенку, стремясь пропасть, стушеваться... Интересен? Так она сказала? Он слабо усмехнулся! это шутка, - конечно, шутка... ничего больше...

Стараясь развеяться, стряхнуть наваждение, он ходил быстрым шагом по городу, выбрасывал вперед длинные ноги, Но это не помогало, он ловил себя на том, что ищет Катю в толпе, - не она ли во-о-н там? Он ускорял шаг, почти бежал, задыхаясь, вдыхая морозный воздух и выпуская из покрасневших ноздрей пар.

- Ка-а!.. простите...

Не она - ошибся... Незнакомая девушка оглядела его смешную фигуру, улыбнулась, пожала плечами.

Павел ходил по Арбату, заглядывал под арки. «Может быть, она там? Нет, и здесь Кати нет. Да и что она стала бы тут делать, скажите пожалуйста... от кого прятаться?» Он шёл мимо ресторана «Прага», мимо притоптывавшей на морозе очереди и неприступного швейцара в чем-то зелёном, обшитом золотым позументом. «А может быть, она в ресторане? Сидит одна с томным видом... А тут, неожиданно - я! Подхожу: «Здрасьте!.. Не занято? Ах! Какая встреча! Нет, что ни говорите - это судьба...» Непринуждённо присаживаюсь; «Люблю, знаете, посидеть, отдохнуть в хорошем ресторане, послушать музыку... в приятной компании...» Элегантный жест; «Официант... э...» А что же я закажу? Сколько у меня денег? Нда... не густо, ресторан мне не по карману... Хм! В таком случае, - мне кажется, Катя пошла в кино...» Павел покупал билет в кино, томился в жаркой темноте под жгучими индийскими страстями, и, не выдержав, шёл по ногам, чертыхаясь и извиняясь, наружу,

Он опускался на эскалаторе в метро. Вдруг ему показалось, что впереди - Катя. Он побежал прыгая через ступеньки, сбежал с эскалатора, - навстречу надвигалась толпа, - он нырнул, стал барахтаться, бороться с течением, - вот-вот прорвётся... Его подхватило, понесло, прижало к стенке... Ещё рывок... Но двери захлопнулись, он налетел на стекло, ткнулся в расплющенные, испуганные лица. Внизу лязгнуло, впереди свистнуло, поезд дрогнул, пошёл... Быстрее, быстрее! С визгом и топотом умчался в черный зев тоннеля... Павел сделал несколько шагов вслед, но потом, опомнившись, стал просто прохаживаться взад-вперёд по перрону...

Куда бы он ни шёл, где бы ни был, всегда мысль его возвращалась к одному, от этой мысли невозможно было избавиться, он убегал, но она везде настигала его.

Он вспоминал, как он сидел на семинаре, показывал, что он увлечён тем, о чём рассказывает и что пишет на доске преподаватель, - он приподнимал за дужку очки, ставил стёкла под углом, чтобы лучше видеть. В это время его жгло: рядом, справа - Катя; ни о чем другом он думать не мог. Катю вызывали к доске - он делал сосредоточенный вид: его интересует только то, что она там пишет, Катя писала что-то такое... Преподаватель хватался за сердце, бледнел и садился на стул, аудитория замирала... Катя кокетливо поправляла причёску, - полагая, что это произошло потому, что все восхищены ею, все просто от неё без ума...

Катя - шатенка, с волосами, падающими на плечи, с огромными живыми карими очами, с очками на пол-лица, В синеватых стёклах очков отражается бликами, голубыми тенями - дома, люди, деревья, - за голубыми деревьями мелькнул Павел, мелькнул и растаял, отплыл тенью за ободок...

Почему она пошла учиться на Физический факультет? Что её привлекло в физике? Когда-то она поступала в Театральный институт, мечтала о цветах? о кулисах, овациях... но не получилось. Сорвалось всё случайно, впрочем, по её вине. Перед приёмной комиссией, когда читала стихотворение, она очень волновалась, от страха закрыла глаза и жестикулировала так, что задела вазу с цветами, стоявшую на столе перед членами комиссии. Ваза упала. Катя продолжала читать, размахивая руками, но приёмная комиссия была занята спасением бумаг от воды, выплеснувшейся из вазы, а до Катиной игры никому не было дела.

Нужно было куда-то поступать, - куда? всё равно!.. Вот она и пошла на Физический факультет, - привлёк маленький конкурс и то, что ехать от дома до факультета без пересадки на одном троллейбусе... Каждый день... скрип-скрип... двери открываются, двери закрываются, следующая остановка... Троллейбус идёт по проспекту Вернадского - дома, котлованы, новостройки... в сиреневое небо упираются подъёмные краны... Заборы, склады... Троллейбус сворачивает на проспект Ломоносова. Свет, падавший в верхние изогнутые стёкла под косым углом, повернулся, рассеялся золотыми пятнышками, которые весело замельтешили в салоне по лицам и одеждам, - троллейбус вошел под сень университетской аллеи. Следующая остановка - Университет... Куда её привёз троллейбус? Ей же нужно было совсем не сюда! И зачем ей физика?..

Она стала играть в Студенческом театре, а на факультете, во время перемен между парами - стала репетировать, отрабатывать роли... В партнёры определила - Павла, первого оказавшегося рядом, - он такой смешной, неловкий - весь в комплексах: отгородился от всего наукой, уткнулся в учебник, - о жизни, наверное, судит по школьному Пушкину, в крайнем случае - Толстому, которого прочел через страницу и напрочь забыл; от чтения в голове остались лишь осколки, вроде онегинского слова «сплин», обращения «сударь» и прочего, - всё это его сбивает с толку, никак не связано с окружавшей жизнью, которой он сторонится, которую не принимает. Вот его-то и интересно растормошить, - сыграть с ним в паре.

Её реплика:

- Э-эй, милостивый государь! Ты что? Ты в каком столетии находишься? Ну-ка, пересаживайся из кареты в троллейбус! Брось монокль, оглянись, - видишь? Ни одной Татьяны, Ольги, Наташи Ростовой. А если все же и есть – им следует скорее, теряя бальные туфельки, подобрав кринолины, бежать из гостиных на дискотеку!

Его реплика:

- Прости, Катя, - не могу! Нет сил. Мне тяжело в вашем веке, трудно дышать - у вас такой смог! Мне тесно в ваших домах, неудобно в ваших одеждах... Лучше я останусь в своем столетии... Для тебя это игра, а для меня – очень серьезно... Ты поиграешь и отбросишь в сторону, оставишь меня одного на обочине, - будут мимо нестись свирепые автомобили - ревя, брызгая грязью, не будет ни одного извозчика...

Ах, как это скучно... - вздохнула Катя.

Её троллейбус скрипнул дверями, мягко тронулся с места. По троллейбусным стёклам проплыли бледные отражения остановки и одинокого человека, который даже не попытался взойти на подножку; отражение сдвинулось, по стеклам пробежали линии и пятна - сплетения ветвей аллеи,

- Прости, я остаюсь... Не х о ч у!..

Но уже засосало, подняло за облака, закрутило и бросило... Павел очнулся, стал проситься обратно, бегал по коридорам, ломился в запертые двери... - Я не могу, не хочу жить в вашем веке! Пустите! Ещё не поздно! Верните меня! - Но вопрос его не подлежал обжалованию, шлагбаумы на всех дорогах были опущены... Да и сами дороги заросли бурьяном, заколодели, обвалы завалили, перекрыли горные перевалы, - нельзя, невозможно вернуться, нет пути ни конному, ни пешему...

- Отпустите! Я не буду терпеть! Я не могу больше!!!

Нужно что-то делать, нужно действовать, действовать! Павла подхватило, закружило, он сам не заметил, как оказался рядом с университетским Дворцом Культуры, - да-да, надо пойти на репетиции Студенческого театра, - нужно всё, всё сказать Кате. Нужна ясность! Пусть всё станет просто и понятно. Самое худшее - это неизвестность, - неизвестно с чем, против чего бороться. Зачем, зачем это ей? Ей приятно мучить? Или это просто неосторожность, просто она проходила мимо и сделала это невзначай, не придавая ничему значения.

Павел вошёл в зал, сел на последнем ряду и стал следить за репетицией. Через сцену была протянута верёвка, на которой сохло белье, позади закручивалась на второй этаж лесенка, виднелись раскрашенные фанерные приступочки, подвешенный вверх колесами велосипед, посреди сцены лежало жестяное корыто, рядом - ржавая буржуйка (весь этот хлам, очевидно, был принесён со свалки). Действие разворачивалось в двадцатые годы, в замоскворецком дворике.

Седой режиссер с плохо выбритым лицом, жёсткими глазами, делая резкие движения ходил перед сценой; одну руку он заложил за спину, другую выбрасывал вперед; лицо его нервно подергивалось, говорил он морщась, углом рта:

- Энергичнее! Неужели никто из вас не жил в коммуналке? Неужели никто не знает что это такое? Сергей! - он обратился к парню в кепке, в порванном трико, с подтяжками на голом теле. - Сергей, что же ты? Ты ж в общежитии живёшь! Ты что, не знаешь, как финку в руках держат? Вот так надо! – режиссер взял Финку, улыбнулся как-то особенно, сладенько, ноги его напружинились; он, вытянув руку, разрезал лезвием воздух перед собой. - Вот та-а-ак надо! Так, а не так! Ты что, брат, хлеб резать собрался? Ну, давай, Сергей! Давай, родной!

Сергей сунул в уголок рта бычок, снял с плеча гитару и лихо ударил по струнам:

Сын поварихи-и-и... и лекальщика-а-а...

- Ну, давай же! давай! - режиссёр всё ещё держал перед собой финку, словно собираясь кого-то зарезать.

Я с детства был приме-е-ерным мальчиком!..

- Так! так!

Кепка его была надвинута на глаза, бычок дымился, на поясе болталась финка. Цветные подтяжки плотно летали на теле с красиво рисующимися мышцами. Павел вспомнил своё слабое длинное некрасивое тело с дряблой кожицей и ему захотелось спрятать его, застегнуть покрепче на все пуговицы.

«Ах! Катя где-то рядом! за сценой!» - вспомнил Павел. Ему подумалось, что голый Сергей должен увести её, и увёдет, обязательно увёдет, и против ничего не скажешь, потому что у него - финка! «Сиди, сиди! - сдерживал себя Павел. - Ты сам выбрал последний ряд, - вот твоё место!"

Режиссер замахал руками, зашикал:

- Стоп! стоп! Музыкальная пауза! - Он приложил руку ко рту и позвал! -

- Ка-а-атя, на выход!

Катя вошла цокая каблучками, встала посреди сцены, тряхнула чёлкой. В руках она держала флейту.

- Не так! Не так! - схватился за голову режиссёр. - Показывай! - Он сделал большие глаза, пошёл на цыпочках, воровато оглядываясь. - Ты входишь... Вошла... Ты здесь первый раз. Оглядываешься... ме-е-едленно подносишь флейту... Одну ноту... берёшь только одну ноту... И - в душу! - Режиссёр хлопнул в ладоши: - И-и раз!!! На контрасте! Выходят все инструменты! Пошла массовка! На сцену выходят все! Все! Балаган! Фокстрот! Светопредставление! Ты - забираешься не лестницу и бьёшь в барабан! Ты - высовываешься из окна и начинаешь вытряхивать коврик! Ты - идёшь колесом! Скрипочка-а-а! Сюда! Ну? Все готовы? С богом!.. Начали!

Катина нота вошла в грудь Павлу по самую рукоять. От этой ноты он потерял слух, и всё, что было после, не слышал. Люди бегали по сцене, кричали, играли и пели; размахивал руками режиссер; но всё это происходило где-то далеко, - в наступившей тишине лишь флейта продолжала звучать, только флейта и ничего больше. (С этих пор Павел, когда знакомился с девушкой, спрашивал - не играет ли она на флейте? Если - да, то Павел тут же поворачивался и уходил, чуть ли не убегал от изумлённой, ничего не понимавшей девушки, потому что чувствовал боль, потому что не хотел повторения спектакля, - он этого бы не вынес).

Репетиция кончилась. Павел вышел из ДК и подождал Катю на остановке. Увидев, что Катя выходит не одна, он спрятался в тень. Актеры что-то оживлённо обсуждали, - Сергей смешно показывал, как ходит и говорит режиссёр, Катя улыбалась и махала на него рукой.

Подошёл троллейбус, Павел вошёл на передний площадку, Катя, попрощавшись с друзьями, - на заднюю.

...Что было дальше - Павел лотом вспоминал с трудом, эта часть памяти была выжжена, разъедена кислотой, - остался пепел, обрывки глупых фраз: «а если бы я была с кавалером?» «тоже мне дама с валетом!»

Кажется, он обвинял Катю, ревновал ее к Сергею... Он - и обвинял?! И потом в его памяти остались гореть последние Катины слова, прозвучавшие, как пощечина:

- Ты был мне интересен - это не было игрой. Теперь ты мне не интересен. Прощай!

ПРОЩАЙ!

Павел вышел. Вокруг была ночь, темь. Островком света отплыл троллейбус; его слепили и бросали во тьму мчавшиеся мимо автомобили. Павел пошёл прочь от дороги, обогнул котлован со спящим над ним экскаватором, полез через свалку строительного мусора, заблудился между штабелями бетонных плит. Всё вокруг было заброшено, замусорено. Вдруг ему показалось, что вся Москва лежит в руинах: он - единственный, оставшийся в живых. Он доживает последние минуты, голова его кружится от смертельной дозы радиации...

Павел споткнулся о рельс, спрятавшийся в траве, чуть не упал... Оглянулся. Рядом, на заброшенной железнодорожной ветке, в тупике - старый паровоз; вспоротый, покрытый коростой ржавчины, корпус, выбитые глазницы. «Ты - такой же как и я. Ты так же загнан в тупик и ржавеешь. Тебя бы в переплавку, в тебя бы вдохнуть новую жизнь, а тебя заставляет гнить долгие годы...»

Он забрался в кабину машиниста, - в кабине со всех сторон свисали сгнившие кабели и паутина, под ногами скрипело стекло.

Павел потянулся к воображаемым рычагам:

- Ничего! Ничего! Мы ещё покажем... Мы ещё кое-что можем! Вперед! Курьерский поезд прибывает!..

Вдруг ему стало страшно, - перед глазами сверкнуло и он увидел, как сходит под откос поезд, как налетают друг на друга вагоны, путаются линии электропередач...

• • •

После той ночи прошёл год, целый год, - Павел не заметил этого, будто год украли той ночью - в лунном свете блеснуло лезвие финки, его обшарили, вырвали из рук год, потом сбили с ног и оставили лежать на земле...

Легче ему становилось только тогда, когда он забывался, уходил в физику, садился за учебники, за научные труды. Тогда перед его столом начинали громко спорить корифеи физики, - Эйнштейн не соглашался со Шредингером, Максвелл беседовал со своим демоном, Бор надувал электронные облака, словно воздушные шарики, - и всех их уже теснили, загораживали новые нобелевские лауреаты...

А, может быть, - перевернуть страницу?

Там за распахнутой, раскрытой настежь страницей должен быть выход в другой, - наверное, счастливый мир, в иное время, в иное - следующее измерение... В нашем же сонном мире - время течёт не так, как там, - оно разошлось на рукава, и один рукав, в который мы попали, потерял связь с общим потоком времени, он стал старицей, озером, зарос ряской и кувшинками. Здесь время замерло, зависли маятники; сбилось с пути, еле волочит ноги по пояс в снежных облаках солнце, - ещё немного, оно встанет, замёрзнет, будет ночь...

Теперь Павел редко встречался с Катей, а когда встречался - всегда видел её вместе с Сергеем. Они шли рука в руке, Катя не замечала Павла, для неё он перестал существовать... Потом, как-то раз осенью, Павел читал списки на доске приказов - и... не нашел Катину фамилию. Он несколько раз просмотрел списки.

Что если... Не может быть! Он стал искать ее по инициалам. «Кэ-И, Кэ-И... Нет - эту я знаю... Постой! Не Кэ-И, а Е-И! Екатерина Ивановна! Вот она - Олсуфьева! Была Молчанова, а стала Олсуфьева!!»

Ну и что? Тебе-то что?!

Но безучастным Павел остаться не мог. Нужно было срочно что-то предпринимать. Сейчас же! Сию минуту! Нужно куда-то идти, что-то говорить, нужно что-то делать, делать! нужно действовать!

Он отправился в ГУМ и, отстояв получасовую очередь, разом ахнул всю стипендию и сбережения на югославские ботинки невероятной красоты, которые он приметил, как только вошёл в магазин. Пришлось вытрясти весь кошелёк и распрощаться с мечтой о программируемом калькуляторе. Но они - жмут! Его размер разобрали, остались только эти, - чтобы их надеть нужно ставить ступни аркой. Но – ничего. Разносятся. Зато теперь он гоголем, чуть хромая, пройдёт по факультету, а девушки, при виде его ботинок, будут валиться вокруг направо и налево. Относите! Вы не нужны мне! Нисколько! Мне интересна только та шатенка, которой всё равно - в ботинках я, или без.

Вскоре, через несколько дней, Павел появился в новых ботинках на вечеринке. Ботинки его сразу привлекли внимание, в них он чувствовал себя уверенно, он даже сам, первый, разговорился с девушкой, которая сидела справа. Девушку звали Анечкой, она слушала и скромно, маленькими кусочками, с ложечки, отправляла в рот кремовую розочку, срезанную с торта. Что ж ... Анечка, так Анечка... Не всё ли равно? А-анечка-а... приятное имя.

Он спросил ее:

- Извини, ты не играешь на флейте? Правда - нет?!

Он обрадовался, облегчённо вздохнул, - «прекрасно, - значит, проблем не будет». Можно было по Катиному примеру начинать игру... Да-да, игру, только игру - он хорошо понимал, что главное для него то, чтобы Катя увидела его в югославских ботинках, под ручку с Анечкой, - око за око.

В тот же вечер он провожал Анечку. Каждый шаг давался ему с невероятным трудом, на глазах выступали слёзы. Ему казалось - пятки стёрты до костей, в ступни вбиты ржавые гвозди. Эскалатор уносил его вниз, с Голгофы, к людскому торжищу. А там, наверху, рвала на себе волосы, стенала, стонала Катерина.

В его воспаленных мозгах били колокола, он шептал:

«Нет... Вознесения не будет... Не будет и второго пришествия... Оставайся с миром... Меня влечёт в земные недра мой чёрный ангел - Анечка. Я тоже умею говорить: прощай!»

Неожиданный роман Павла развивался успешно, - он был принят у Анечки дома и познакомился с её родителями. У Анечки был папа, которого Павел тут же про себя окрестил «французским папой», - папа работал дипломатом, а мама – переводчицей. На стенах скалились маски в перьях, привезённые из Сенегала; что-то заграничное играл японский магнитофон, пили чай особенный, со специями, выращенный где-то у реки Хуанхэ. Потом смотрели фотографии из Франции; папа пояснял: «Это я и Триумфальная арка. Вы представляете, - там, у памятника Наполеону, всегда живые цветы!.. Нотр Дам де Пари... Рядом, на блошином ринке (его так называет французы), я купил Анечке шубейку... Мех ламы! А это... Э... Там у них пляжи... нудистские... Н-мм... Эта норвежка - ничего... Крупновата, правда, - не в моём вкусе... А это я. Слева. В жёлтых шортах...»

Потом последовали длинные, холодные, утомительные поцелуи в каком-то дворике, под аркой, рядом с Арбатом. Когда Павел завёл туда Анечку, он невольно оглянулся: нет ли здесь Кати? Когда-то он искал её здесь, а что нашёл? Нет, Кати здесь не было... Павел старался быть честным, - если поцелуи пресные, так хоть культурная программа - ничего себе. Он водил Анечку в кино, в театр, и даже, заняв крупную сумму, привёл её в ресторан «Прага» (когда он вытряхнул из кошелька всю мелочь, доплачивать пришлось Анечке).

Не было ли жестокостью такое отношение к Анечке? Ангел-Анечка, разумеется, что-то чувствовала? Пустяки! Мелочи! А на суде потом так и скажем: «Обвиняемый был в невменяемом состоянии, потому заслуживает снисхождения...»

И настало утро, когда Павел посмотрел в зеркало и увидел в нём своё небритое, покойницкое лицо. А ну, улыбнись! Подмигни! Так... Уже лучше... Постарайся теперь всегда улыбаться и подмигивать... Что вы говорите? Плешь? Мешки под глазами? Ничего. Зато сам - личность полная содержанием... И рядом - Анечка... Анечка? Почему именно Анечка? Как это понимать - Анечка?

Анечка крутилась рядом перед зеркалом, куталась в мех ламы, прыскала в рот французским дезодорантом.

- Хорошая вещь... Хочешь?

Павел повертел баллончик в руках, прочитал надпись:

«Уничтожает неприятный запах, отличается современным изысканным ароматом, подчёркивает ваше очарование и женственность».

Нда... И женственность! Вот так попрыскаешь и станешь женственным... Извините - не стоит, обойдусь... Буржуйская штучка.

Он пошёл в умывальник. Из крана капала вода: отстроенная, профильтрованная, с добавками фтора, хлорированная, подвергнутая коагуляции. На кухне хорошо поставленный баритон запел про то, что он мускулист и скуласт, а зовут его: КАМАЗ.

Потом Павел и Анечка ехали в метро. Двери открывались и закрывались, менялись станции, проходили дни... После тьмы и грохота тоннеля, ночных кошмаров, возни на мятых простынях, снова становилось светло, появлялись проблески, просветы, открывались двери, и в них толпой валили люди, радостные, свежие... Но Павел не успевал заговорить с ними, даже рассмотреть их лица - они выходили на следующей станции.

Так проходили месяцы...

В это время Катя родила девочку и назвала ее Кристиной; Павел успешно защитил диплом; на широкую ногу (французский папа помог) отгулял свадьбу в ресторане «Прага», а чтобы отвлечься от всего этого, постоянно занимался наукой, целыми днями пропадал в библиотеках и на Вычислительном Центре. Очень редко находил время, чтобы сходить с Анечкой в кино или на выставку.

Один раз они зашли вместе на Выставку Русского Портрета, открывшуюся на улице Горького. По улице шли троллейбусы, в «РОССИИ» показывали фильм: «Блондинка за углом». Везде, в трамваях, в метро, в толпе мелькали одинаковые «фестивальные» курточки, которые на фестивале молодёжи раздавали бесплатно.

А здесь, в маленьком, уютном зале, со стен снисходительно смотрели цари и вельможи, фрейлины; какие-то старики, бледные, будто только что восставшие ив гроба. Анечка задержалась перед портретом Екатерины II. Павел прошёл дальше в зал...

И вдруг... остановился...

На него, чуть улыбаясь, смотрела Катя. Да-да, Катя! Он ее сразу узнал, несмотря на ее необычный наряд - на ней было пышное, шелковое платье, на голове целое архитектурное сооружение... Не в тот же миг Павел понял, что она смотрит из-за рамы. Нагнувшись, он смущенно улыбнулся:

- Извини, Катя, я только на подпись посмотрю...

Христианек Карл Людвиг Иоханн /1732 - 1792/ ЕКАТЕРИНА ИВАНОВНА МОЛЧАНОВА /1779/

Не может быть! Этого не может быть! Совпадает всё - внешность, имя, фамилия! Он поднял глаза... Катя улыбалась по-прежнему, так же загадочно и необъяснимо:

- Ты потерял меня... Наши пути разошлись в пространстве и во времени...

После этого Павел перестал ходить на выставки, опасался даже смотреть на афишные доски. Но потом долго, даже после того как выставка закрылась, ехал ли он в троллейбусе, просто шёл по улице и случайно его взгляд останавливался на доске или заборе, и он успевал прочитать надпись: «ВЫСТАВКА РУССКОГО ПОРТРЕТА», и опять, чуть улыбаясь, смотрела на него размноженная в тысячах экземпляров Катя.

И снова рядом, из той ночи, звучал ее голос: «А что - если бы я ехала с кавалером?» Почему не - с парнем? Ну-ка, диалектические материалисты, растолкуйте! Объясните что тут к чему! Это ж мистика, ей-ей! А... А, может, она проговорилась? Случайно?!

А ее вопрос про даму? Она же, хорошо помню, спросила: «Почему у тебя нет дамы?» Спросила! Теперь не отопрётся!

И ещё помню... Да-да! На лекции по Теории Относительности, когда речь зашла о необратимости хода времени, она вдруг, вроде бы к слову, просто так, очень тихо (если бы Павел не сидел рядом, он бы ничего не услышал!) сказала: «Всё равно, во все времена люди одни и те же...» Конечно, мало ли что может сказать человек! Но... запомнилось! А как это выглядит теперь? А? Очень, очень подозрительно выглядит!

А... подождите-подождите! В самом деле - что ему терять? Нечего. А приобрести можно такое! Что если купить цветы и поехать к ней? С разоблачением! Он представил как это будет:

- Тук-тук-тук! (Это он стучит в дверь).
Открывает Катя.

Он падает на колени, протягивает цветы:

- Катя, открой мне тайну бессмертия!

Катя баюкает Кристину: лицо Кристины - копия Катиного лица:

- Вот моя тайна!

Потом выйдет грубый Сергей, схватит Павла за шкирку и вытолкнет вон,

- Ишь, куда захотел! В бессмертие! Проваливай! Давай-давай отсюда! Вакантные места заняты!

И трахнет по башке гитарой.

И всё же Павел решился. Он поехал на «Тургеневскую» - купил букет тюльпанов. Больше ничего стоящего в продаже не было: мёртвые хризантемы в вёдрах - и всё. Продавщица бросила на испачканный зёмлей стол кровавые букеты; «Вам повезло - остались цветы. Это невостребованный заказ». – «Что за заказ?» - «Похороны какие-то... Скрипача хоронили, а может флейтиста, - артиста, словом... А может артистку... Берите! Хорошие цветы! А вам-то они зачем? В смысле чётное или нечётное количество?» - «Не знаю». «Как так - не знаешь? Покойнику чётное полагается, живому - нечётное». - «Заверните все..."

Павел стоял у её двери и пересчитывал цветы, - получалось нечётное число. Но один цветок был маленький, неуверенный, недоросток такой в букете оставлять стыдно. Он завернул букет в бумагу, чтобы со стороны не было понятно, что это за пакет, и засунул в ручку двери.

Домой ехал в метро... В руке его теплился маленький, неуверенный огонёк надежды... Огонёк надежды... пристань мечты... идеал красоты... Слова из лексикона шлягеров. Он чувствовал себя опустошённым, оглушённым, в его ушах надрывался чей-то голос, обрушившийся на Павла из репродуктора. Голос пел о любви. Казалось - всё кончено.

Но ничего не было кончено, всё только начиналось. Когда ветер разорвал в клочья афиши с Катиным портретом, на их месте приклеили новые - с голым роденовским мыслителем. Над мыслителем крупными буквами было написано;

ЮРИЙ ГОРНЫЙ. ТВОИ ВОЗМОЖНОСТИ, ЧЕЛОВЕК! ТЕЛЕПАТИЯ!! ТЕЛЕКИНЕЗ!! МАГИЯ ЧЁРНАЯ И БЕЛАЯ!!!

Павел усмехнулся;

- А как насчёт перемещения во времени? А? Слабо?

Павел зашёл в выставочный зал, теперь в зале шла выставка работ итальянских абстракционистов. На месте Катиного портрета висело во всю стену ослепительно белое панно с маленьким чёрным ромбом посередине и радужными разводами по краям, - всё это называлось «ПОЛЁТ НА КВАДРАТ МАЛЕВИЧА»

Павел вышел из зала, купил в киоске журнал «АВРОРА», открыл на последней странице... С обложки на него смотрела - Екатерина Ивановна Молчанова.

Он не удивился, он бы не удивился, даже, если бы сейчас по дороге проехала раззолоченная карета. Он знал, что сегодня что-то должно произойти...

Павел рассмотрел репродукции, - работа Левицкого... а вот и статья к его юбилею... Тут и про картину есть! Вот! Автор статьи рассказывал о том, как создавалась картина, о заказе Екатерины II, и о самой Екатерине Молчановой... Так... Любимица императрицы... воспитывалась в Смольном институте благородных девиц... увлекалась театром... (Конечно, театром!) Её игрой восторгался поэт Сумароков...

Хм... Сумароков? Разумеется, восторгался. Как тут не восторгаться, когда она - любимица императрицы. Актрисой она и тогда, вероятно, была посредственной, - выходила на сцену, заламывала руки и со слезой в голосе, с надрывом проклинала тиранов. Мило! Так вот чем объясняется её неудача при поступлении в театральный институт! Школой Сумарокова!

Вижу её в роли Офелии (не шекспировской, а сумароковской), которая захватывает трон вместе с Гамлетом, устанавливает просвещённую монархию и всё действие находится в здравом уме и твердой памяти. Вижу зал - в раззолоченных креслах дремлют вельможи, - один откровенно храпит, завалился на бок, его парик съехал на лоб. Сумароков восторженно смотрит на сцену, ему мешает храп соседа, - он толкает его локтем,

- А? Что? - пугается вельможа. - Переворот? Кто у власти? Екатерина? Пётр? Славься! Славься-я!!!

- Тс-с-с! - шикает на него Сумароков. - Следите за действием... Ах-ах-ах! Как хороша Молчанова! Прелесть, просто прелесть!!

Павел перевернул страницу. Вздохнул... Сумароков... Подумаешь, поэт! Кто помнит о нём? В лучшем случае слышали про то, что он поссорился с Ломоносовым, и то, что Ломоносов, когда их пытались помирить, в гневе сказал:

- Не токмо у стола знатных господ или каких земных владетелей дураком быть не хочу, но ниже самого Господа Бога!

Так и сказал. А потом встал из-за стола, взял трость и вышел. И дверью хлопнул.

Когда же это было?.. Годы жизни Ломоносова, Молчановой... Так... Не раньше и не позже семьсот шестьдесят пятого... Последние дни Ломоносова... А Катя ещё девочка - семь лет... Только-только начала учиться в Смольном институте... Ученица первого, самого младшего возраста... Кофейного цвета форменное платье (кофейная барышня). Первоклашка... И уже замечена императрицей... Первый раз приглашена на светский вечер. Вокруг вельможи сидят и жрут. Из-под огромных париков капает пот. У графов Орловых жарко.

Сюда же приглашены прославленные поэты: Сумароков и Ломоносов. Ломоносов ещё чем-то занимается? Опыты? Академия? Пустое. Пусть оды пишет, императрицу славит. А то...

И что это он обидчивый такой? Сумароков только пошутил. Очаровательная шутка, каламбур. Тонкий намёк на толстые обстоятельства. Сказал, мол, Ломоносов...

Из сама подла рода,

Которого пахать произвела природа.

Вот характер – обиделся! Ишь-ты, дураком быть не хочет! Скажите на милость! Надо будет - захочешь. Чего уходить? а?

Катя набросила шубейку и побежала вслед. Она бежала завьюженными петербургскими улочками... Вот позади - мост... Вот и Мойка... В этом доме через много, много лет поселится Пушкин... А вот и дом Ломоносова...

- Михайло Васильевич, дядя Миша! Сумароков - плохой, плохой! У него щека трясётся, он только и знает, что нравоучения читать, да пальцем грозить.

Михайло Васильевич улыбается: - Всё-то ты понимаешь... - Он гладит её растрепавшиеся волосы, а потом... Как я раньше не догадался! Да-да! Именно тогда он и подарил ей удивительный прибор, последнее своё изобретение, к которому он шёл всю жизнь, открывал законы, опережал свой век на целые столетия... Изобретение, оказавшееся преждевременным, а потому опасным для человечества...

Это был прибор, разрешивший проблему перемещения во времени. Он подарил его Кате, - это последнее что он успел сделать...

Вот он!

Этот прибор изображён на картине Левицкого! Вот, в тени, справа. Виднеются металлические стояки, цилиндры, что-то ей... Плохо видно... Нет-нет, это не антилия, вакуумный насос, как подумал автор статьи, - вероятно, насос только часть этого прибора. К тому же, автор просмотрел архивы Смольного института и убедился, что Катя не занималась физикой. Правильно, не занималась. Она и сейчас ею не слишком увлечена...

Переворачиваем страницу и читаем дальше... Погребена в Петербурге, оплакана Сергеем Адамовичем Олсуфьевым (!), её склеп на Лазоревском кладбище Александро-Невской лавры.,.

Погребена?..

Не верю!!

Склеп пуст!!!

Она всех нас провела, а сама села в карету, доехала на перекладных до Москвы, - и живёт здесь, на проспекте Вернадского (троллейбусом до Юго-Западной, два квартала пешком, налево, лифтом на пятый этак и звони... откроется дверь, ты войдёшь в роскошную залу, будут скользить по паркету дамы в робронах, кавалеры галантно кланяться, в канделябрах гореть свечи)...

Скорее, скорее, скорее... Всё понятно! всё понятно!

Павел побежал на остановку, вскочил в троллейбус, когда он уже захлопывал двери... «Успел! Сегодня я - успел!"

Троллейбус тронулся... За стеклом, по которому хлещут дождевые струи, - тёмный парк, над колышущийся чёрными деревьями сверкает, освеженный прожекторами, университетский шпиль... Троллейбус идёт мимо парковой ограды, воинственно ощетинивайся копьями, угрожающе поднявшей стволы колонн с пушечными ядрами... Мимо, мимо, мимо...

Пролетел зелёный глаз светофора, указатель: «К аэропорту Внуково» . Позади остался Ломоносовский проспект, физический факультет... Всё что пережито, всё что переболело, всё, всё позади...

Троллейбус останавливался, открывал двери, водитель объявлял остановки:

- Проспект Вернадского... Двери закрываются... Улица Лобачевского... Двери закрываются... Метро Юго-Западная...

Двери открылись и последний пассажир вышёл в дождевую, непроглядную тьму. В салоне погас свет.

Что это?! Что происходит?!!

Искры перед глазами или созвездия? Почему всё летит, всё рушится?! Что случилось?

Показалось, что троллейбус разогнался, поднялся над асфальтом, над потоком автомобилей, отлетевших в сторону, вниз, строчкой разноцветных огоньков, сделал разворот и полетел на сверкавший вдали шпиль Университета... Снизился, мягко сел на заасфальтированную площадь перед Главным Входом Университета, покатился по аллее мимо означившихся в темноте бюстов мыслителей и учёных... Ударила молния, высветилось дерево на обочине, - оно потеряло крону, уменьшилось, стало ростком...

ИЮНЬ 29. 1776. ПОЛДЕНЬ.

Павел открыл глаза... Яркий, слепящий свет... Скрипнули, распахнулись двери, он вышел из троллейбуса. Вокруг - лес. Троллейбус стоял на залитой полуденным солнцем поляне, над троллейбусом покачивались держатели, на его стёклах сохли дождевые дорожки. Рядом, на зелёной лужайке, Павел увидел карету, запряжённую парой горячих гнедых.

И он услышал знакомый голос:

- Ну что же вы, друг мой! Пожалуйте в карету! Сколько можно ждать, в конце-то концов!!

1987 -1989 гг. Москва-Геленджик